Неточные совпадения
Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла…
(Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и
собаки,
А почему, не вижу я.)
Теперь беседуют
друзья...
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых
собак;
другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Как братья, все
друг с
другом поступают,
И даже, говорят,
собаки там не лают,
Не только не кусают.
За ней
другая, там ещё две-три, и вмиг
Со всех дворов
Собак сбежалося с полсотни.
Один было уже Прохожий камень взял:
«И, полно, братец!» тут
другой ему сказал:
«
Собак ты не уймёшь от лаю,
Лишь пуще всю раздразнишь стаю...
— Вы ничего не говорите, так что ж тут стоять-то даром? — захрипел Захар, за неимением
другого голоса, который, по словам его, он потерял на охоте с
собаками, когда ездил с старым барином и когда ему дунуло будто сильным ветром в горло.
Там нашли однажды
собаку, признанную бешеною потому только, что она бросилась от людей прочь, когда на нее собрались с вилами и топорами, исчезла где-то за горой; в овраг свозили падаль; в овраге предполагались и разбойники, и волки, и разные
другие существа, которых или в том краю, или совсем на свете не было.
Однажды, воротясь поздно из театра, он с извозчиком стучал почти час в ворота;
собака, от скаканья на цепи и лая, потеряла голос. Он иззяб и рассердился, объявив, что съедет на
другой же день. Но и
другой, и третий день, и неделя прошла — он еще не съезжал.
Дамы начали смеяться и перешептываться; некоторые из мужчин улыбались; готовился опять взрыв хохота, но в эту минуту в комнате раздалось в одно время как будто ворчанье
собаки и шипенье кошки, когда они собираются броситься
друг на
друга. Это загудели часы.
После чая все займутся чем-нибудь: кто пойдет к речке и тихо бродит по берегу, толкая ногой камешки в воду;
другой сядет к окну и ловит глазами каждое мимолетное явление: пробежит ли кошка по двору, пролетит ли галка, наблюдатель и ту и
другую преследует взглядом и кончиком своего носа, поворачивая голову то направо, то налево. Так иногда
собаки любят сидеть по целым дням на окне, подставляя голову под солнышко и тщательно оглядывая всякого прохожего.
Обломов ушел к себе, думая, что кто-нибудь пришел к хозяйке: мясник, зеленщик или
другое подобное лицо. Такой визит сопровождался обыкновенно просьбами денег, отказом со стороны хозяйки, потом угрозой со стороны продавца, потом просьбами подождать со стороны хозяйки, потом бранью, хлопаньем дверей, калитки и неистовым скаканьем и лаем
собаки — вообще неприятной сценой. Но подъехал экипаж — что бы это значило? Мясники и зеленщики в экипажах не ездят. Вдруг хозяйка, в испуге, вбежала к нему.
Беднее захудалого
Последнего крестьянина
Жил Трифон. Две каморочки:
Одна с дымящей печкою,
Другая в сажень — летняя,
И вся тут недолга;
Коровы нет, лошадки нет,
Была
собака Зудушка,
Был кот — и те ушли.
Аммос Федорович. Ну, не хотите, на
другой собаке сойдемся.
Вот послышались шаги папа на лестнице; выжлятник подогнал отрыскавших гончих; охотники с борзыми подозвали своих и стали садиться. Стремянный подвел лошадь к крыльцу;
собаки своры папа, которые прежде лежали в разных живописных позах около нее, бросились к нему. Вслед за ним, в бисерном ошейнике, побрякивая железкой, весело выбежала Милка. Она, выходя, всегда здоровалась с псарными
собаками: с одними поиграет, с
другими понюхается и порычит, а у некоторых поищет блох.
Вдруг Жиран завыл и рванулся с такой силой, что я чуть было не упал. Я оглянулся. На опушке леса, приложив одно ухо и приподняв
другое, перепрыгивал заяц. Кровь ударила мне в голову, и я все забыл в эту минуту: закричал что-то неистовым голосом, пустил
собаку и бросился бежать. Но не успел я этого сделать, как уже стал раскаиваться: заяц присел, сделал прыжок и больше я его не видал.
Несколько борзых
собак — одни тяжело дышали, лежа на солнце,
другие в тени ходили под коляской и бричкой и вылизывали сало около осей.
Я слышал, как гончие погнали дальше, как заатукали на
другой стороне острова, отбили зайца и как Турка в свой огромный рог вызывал
собак, — но все не трогался с места…
— Ну, теперь расходимся, — сказал Степан Аркадьич и, прихрамывая на левую ногу и держа ружье наготове и посвистывая
собаке, пошел в одну сторону. Левин с Весловским пошли в
другую.
Не успели они остановиться, как
собаки, перегоняя одна
другую, уже летели к болоту.
«Пиль!» Из-под
собаки поднялся
другой.
— Право, тесно. Ласка, назад! Ласка! Ведь вам не нужно
другой собаки?
В десяти шагах от прежнего места с жирным хорканьем и особенным дупелиным выпуклым звуком крыльев поднялся один дупель. И вслед за выстрелом тяжело шлепнулся белою грудью о мокрую трясину.
Другой не дождался и сзади Левина поднялся без
собаки.
Ближе и ближе подходили
собаки, минуя одна
другую, каждая ведя свою нить; ожидание бекаса было так сильно, что чмоканье своего каблука, вытаскиваемого изо ржавчины, представлялось Левину криком бекаса, и он схватывал и сжимал приклад ружья.
Он слышал, как его лошади жевали сено, потом как хозяин со старшим малым собирался и уехал в ночное; потом слышал, как солдат укладывался спать с
другой стороны сарая с племянником, маленьким сыном хозяина; слышал, как мальчик тоненьким голоском сообщил дяде свое впечатление о
собаках, которые казались мальчику страшными и огромными; потом как мальчик расспрашивал, кого будут ловить эти
собаки, и как солдат хриплым и сонным голосом говорил ему, что завтра охотники пойдут в болото и будут палить из ружей, и как потом, чтоб отделаться от вопросов мальчика, он сказал: «Спи, Васька, спи, а то смотри», и скоро сам захрапел, и всё затихло; только слышно было ржание лошадей и каркание бекаса.
Наш брат охотник может в одно прекрасное утро выехать из своего более или менее родового поместья с намереньем вернуться на
другой же день вечером и понемногу, понемногу, не переставая стрелять по бекасам, достигнуть наконец благословенных берегов Печоры; притом всякий охотник до ружья и до
собаки — страстный почитатель благороднейшего животного в мире: лошади.
Водились за ним, правда, некоторые слабости: он, например, сватался за всех богатых невест в губернии и, получив отказ от руки и от дому, с сокрушенным сердцем доверял свое горе всем
друзьям и знакомым, а родителям невест продолжал посылать в подарок кислые персики и
другие сырые произведения своего сада; любил повторять один и тот же анекдот, который, несмотря на уважение г-на Полутыкина к его достоинствам, решительно никогда никого не смешил; хвалил сочинение Акима Нахимова и повесть Пинну;заикался; называл свою
собаку Астрономом; вместо однакоговорил одначеи завел у себя в доме французскую кухню, тайна которой, по понятиям его повара, состояла в полном изменении естественного вкуса каждого кушанья: мясо у этого искусника отзывалось рыбой, рыба — грибами, макароны — порохом; зато ни одна морковка не попадала в суп, не приняв вида ромба или трапеции.
Татарину ее отдать,
собакам на снедь —
другого она не стоит…
— В нашей воле дать политику парламентариев в форме объективного рассказа или под соусом критики. Соус, конечно, будет политикой. Мораль — тоже. Но о том, что литераторы бьют
друг друга, травят кошек
собаками, тоже можно говорить без морали. Предоставим читателю забавляться ею.
Дома огородников стояли далеко
друг от
друга, немощеная улица — безлюдна, ветер приглаживал ее пыль, вздувая легкие серые облака, шумели деревья, на огородах лаяли и завывали
собаки. На
другом конце города, там, куда унесли икону, в пустое небо, к серебряному блюду луны, лениво вползали ракеты, взрывы звучали чуть слышно, как тяжелые вздохи, сыпались золотые, разноцветные искры.
Один только О. А. Гошкевич не участвовал в завтраке, который, по простоте своей, был достоин троянской эпохи. Он занят
другим: томится морской болезнью. Он лежит наверху, закутавшись в шинель, и чуть пошевелится,
собаки, не видавшие никогда шинели, с яростью лают.
В этом переулке совсем не видно было домов, зато росло гораздо больше травы, в тени лежало гораздо более свиней и
собак, нежели в
других улицах.
Собака шла по дощечке через речку, а в зубах несла мясо. Увидала она себя в воде и подумала, что там
другая собака мясо несет, — она бросила свое мясо и кинулась отнимать у той
собаки: того мяса вовсе не было, а свое волною унесло.
Тогда кликнули охотника, и охотник из
другого ружья до смерти убил
собаку и унес ее.
И этот
другой командует властью Веры, не выходя из границ приличий, выпроваживает его осторожно, как выпроваживают буйного гостя или вора, запирая двери, окна и спуская
собаку. Он намекнул ему о хозяйке дома, о людях… чуть не о полиции.
По двору, под ногами людей и около людских, у корыта с какой-то кашей, толпились куры и утки, да нахально везде бегали
собаки, лаявшие натощак без толку на всякого прохожего, даже иногда на своих, наконец
друг на
друга.
Вот где оба пола должны довоспитаться
друг до
друга, идти параллельно, не походя, одни — на
собак,
другие — на кошек, и оба вместе — на обезьян!
Райский постучал опять,
собаки залаяли, вышла девочка, поглядела на него, разиня рот, и тоже ушла. Райский обошел с переулка и услыхал за забором голоса в садике Козлова: один говорил по-французски, с парижским акцентом,
другой голос был женский. Слышен был смех, и даже будто раздался поцелуй…
— Цыц, цыц, цыц, проклятые, чтоб вас! — унимала она
собак. — Кого вам? — спросила она Райского, который оглядывался во все стороны, недоумевая, где тут мог гнездиться кто-нибудь
другой, кроме мужика с семьей.
Мой
друг Костя Чернов залаял по-собачьи; это он умел замечательно, а потом завыл по-волчьи. Мы его поддержали. Слышно было, как
собаки гремят цепями и бесятся.
На
другой день
собака с перегрызенной веревкой уже была дома и ждала следующего воскресенья. Бывало, что
собаку признавали купцы, но доказать было нельзя, и Цезарь снова продавался.
В спальне — огромная, тоже красного дерева кровать и над ней ковер с охотничьим рогом, арапниками, кинжалами и портретами борзых
собак. Напротив — турецкий диван; над ним масляный портрет какой-то очень красивой амазонки и опять фотографии и гравюры. Рядом с портретом Александра II в серой визитке, с
собакой у ног — фотография Герцена и Огарева, а по
другую сторону — принцесса Дагмара с собачкой на руках и Гарибальди в круглой шапочке.
В
другом месте
собака выгнала курицу с цыплятами.
Около полудня мы сделали большой привал. Люди тотчас же стали раздеваться и вынимать
друг у
друга клещей из тела. Плохо пришлось Паначеву. Он все время почесывался. Клещи набились ему в бороду и в шею. Обобрав клещей с себя, казаки принялись вынимать их у
собак. Умные животные отлично понимали, в чем дело, и терпеливо переносили операцию. Совсем не то лошади: они мотали головами и сильно бились. Пришлось употребить много усилий, чтобы освободить их от паразитов, впившихся в губы и в веки глаз.
В
другом месте я заметил мухоловок, которые легко ловили на лету насекомых и так были заняты своим делом, что совершенно не замечали людей и
собак и даже не обращали внимания на ружейные выстрелы.
Из животных, кроме лошадей, в отряде еще были две
собаки: одна моя — Альпа,
другая командная — Леший, крупная зверовая, по складу и по окраске напоминающая волка.
Осмотревшись, я понял причину своих снов. Обе
собаки лежали у меня на ногах и смотрели на людей с таким видом, точно боялись, что их побьют. Я прогнал их. Они перебежали в
другой угол палатки.
Катерина Васильевна покраснела. Ей было неприятно, что отец завел разговор о ее чувствах. Но, кроме отцовской любви, было и
другое известное обстоятельство, по которому отец не был виноват: если не о чем говорить, но есть в комнате кошка или
собака, заводится разговор о ней: если ни кошки, ни
собаки нет, то о детях. Погода, уж только третья, крайняя степень безресурсности.
Собаки хватали его сзади, а он поворачивался то на ту, то на
другую сторону.
Собаки узнают
друг друга и дают
друг другу знаки по запаху.
Когда я подошел, кабан уже был мертвый и только то там, то тут его пучило и подергивало. Но
собаки, ощетинившись, одни рвали его за брюхо и за ноги, а
другие лакали кровь из раны.